Странное ощущение. Под «Сер. дождем» наступили золотые 1960-е. Передают «Wild Thing». Что бы тут и не задаться ностальгией. Или хотя бы вопросом, отчего так тягостно молчаливо. Отчего так прикипать к людям (хо-хо, вот вопросик), даже вполне удаленным. В самом деле, экая блажь. Ушел вот Володарский с «Дождя», как до него еще несколько человек, которые затерялись потом без остатка. Володарского можно и сейчас слушать – на «РСН», только не слушается чего-то. Или еще один – Деннис Тинат, ушел, и радио Regenbogen обесценилось. Ну ладно, с Леонидом мы изредка бывает перекидываемся письмами, но Деннис – совершенно виртуален. И отчего тоскливость? И это – недавнее, а помню, выпускал первых студентов, так почти до слез же. Или когда «Маяк» развалился. Глупость невероятная.

В общем-то пишу это не для и не чтобы. А просто. В жизни вчера завершилась целая эпоха. Эпоха Сорокина.

Говоришь «Сентябрь»? Голос шуршит опавшим листом.

Сентябрь. Вкус марципана. Марципан обживает продуктовые полки Москвы. Он прибывает, как положено, из Германии. Квадратом «Риттер Спорта». Смешением горького шоколада и миндального крошева. На каждый день. Не на каждый – в «Елисеевском» или в «Азбуке вкуса».

Сентябрь, как, впрочем, и август – чудные шатания по завечеревшей столице. С шампанским и в яркой компании. Август – бабулины разговоры. Рассказы с прибасками да с советчинкой. Про заводской быт на растворном. Про то, что там не бросали, но обязательно метали жребий (такая вычура языковая, политес и все тут). И коли уж дали тебе квартиру, даже если и в очередь, и справедливо, в жеребьевку за холодильник и швейную машину не пустят, даже не заикайся. Про общежития, где ложки гравировали, чтоб не растаскивали, про деревенские свадьбы не по любви, но зато по обряду. И каждый раз, с песнями провожательными невесте да жениху на откуп. Затянула такую песню бабуля у сестренки моей на свадьбе, про разбойника лютого, невесть откуда пришлого, обездолившего мамушку, отобравшего красну девицу. Жених-то и растерялся, откупиться нечем.

Воспоминания эти хорошо бы записывать да и в короб складывать, ато и на полку вдоль книг укладывать.

За последнее время выработалась нехорошая привычка читать в метро, то ли оттого, что дома другие занятия, то ли попросту забава такая. Чтение получается неупорядоченное, и вообще не могу похвастать принадлежностью к строгой касте людей, читающих по плану, не делая ни шага в сторону. Искушение отклониться от намеченной линии выливается в одновременное следование вдоль двух-трех сюжетных тропок, благо возраст пока позволяет не путать персонажей и не смешивать события. Да и сама линия-план незаметно-пунктирная, может, и нет ее вовсе.

Всем, кому надоели экзистенциальные рассуждения любого толка, вам не сюда. Предупреждаю честно.

Когда-то, когда мир был большим-большим, я из огромного мегаполиса каждые выходные рвался к бабуле в теплый уют ее маленького пыльного городка. В десять лет путешествовал я один, а в конце пути всегда ждала награда за отважно покоренные километры. Однажды подарком стала книга. О выдуманном мире. Чего еще желать ребенку с головой в облаках. Книгу спасла двоюродная тетушка, она работала тогда на бумагоперерабатывающем комбинате.

Прошло десять лет. Книга по-прежнему лежала на книжной полке у изголовья, чтобы дотянуться можно было. Мальчик вырос и стал читать по-английски, по-французски. Раз ему попалась в руки сказочная повесть, и что-то резануло, будто было это уже когда-то, как во сне. Но по-английски, хоть и слова знакомые, все чуждо, холодно, не по-родному что ли. Вернувшись домой, выросший мальчик стал рассматривать знакомую книжку не в поисках имени автора, названия – нет, он искал переводчика. Скромно, где-то внизу, значилось Н. Трауберг. Еще через шесть лет они познакомились. Он слушал, слушал, и готов был слушать еще долго-долго. Она говорила по-русски, ПО-РУССКИ, как редко кто говорит. Ясно. Красиво. Но без приукрашательства. Еще через два года ее не стало.

Странно так, совсем отвык – давно милиция на улице не останавливала. Пару недель назад читал в блоге у good_boy-я про, то как два внешне свиноподобных милиционера учинили парню на улице обыск. Помню, подумал еще, как, интересно, нужно выглядеть, чтобы привлечь внимание стражей порядка?

Что-то я решил отступить немного от своих парижских приключений, благо там есть еще, что рассказать и где покопаться, и даже будет лишка.

Повернула меня в другую сторону сущая мелочь. Но тут надо бы подробнее. Дело в том, что я, влекомый давней (и пагубной) привычкой, время от времени сую свой греческий нос в рынок московского глянца. Первый номер пестроватого «Татлера» (ага, это про «то, на чем свет стоит») прошел мимо. Но второй пропустить никак нельзя было – из-за Евы Грин на обложке (кстати, весьма дурного фотокачества). Но зная, что заполучить Еву Грин как ответчика-персонажа эксклюзивного интервью практически не возможно, решился заглянуть вовнутрь. Ладно, признаюсь, у меня обычно большие претензии по части русского языка. Но я ж понимаю – не классику русского литературного наследия собрался читать…

Чем отзывается день шестой? Вкусом сыра, насыщенным и пряным. Козьим сыром вперемешку с овечьим. Сыры накануне приехали из швейцарского театрального турне и теперь разворошились по столу в многообещающем беспорядке. Если вам приходилось покупать сыр на рынках во Франции или в той же Германии, вы наверняка знаете, как продавцы упаковывают выбранный кусочек, ласково, в тонкую, чуть просвечивающую бумагу. Все три вида оказались твердыми и … вкусными (хотя для меня – заправского сыроежки – вряд ли сыр может быть невкусным). В общем простецкий завтрак – несколько кусков сыра и пара поджаренных тостов с апельсиновым соком. На десерт – утренняя прогулка по не проснувшемуся еще Парижу до Арки Сен-Дени, мимо Восточного вокзала, который тонет в облаке из теплых воспоминаний. Воспоминания заставляют вздрагивать каждый раз, как проходишь мимо. Но Восточный вокзал тоже спит. А за спиной какие-то шаги. Фигура ужасающе знакомая. Вытянутый тощий негр в затертом плаще, прямо из картасаровских записок о джазовом исполнителе Джонни. Налитые кровью глаза и подрагивающий шаг. На долю секунды становится жутко. Потому что улицы пусты, нет ни души. Только негр и узкий тротуар. Мгновение спустя негр торопливо вышагивает впереди, а в ноздрях все еще стоит запах плесени со складок его плаща.

Париж на временной оси все отдаляется, его (на сей раз приветливый) образ настойчиво стирают московские впечатления. В голове мысли совсем не о путешествиях и даже не о том, что вокруг. Через мысли эти иногда совсем беспардонно прорываются люди. Как раз тогда, когда ходишь по еще теплым осенним улицам, заглядываешься на дома, мысленно сравниваешь. Отмечаешь, что есть дома, красиво стареющие – как люди. Домов таких выстроилась гряда в быстрый промелек между Ленинским проспектом и улицей Косыгина. Они настоящие исполины по сравнению с парижскими открыточными домиками в северной части города.

Накануне Ромэн со свитой театральной отправился в далекий путь. Лицедействовать где-то в Женеве. Конечно, далекий путь в географический рамках Европы вряд ли по нашим меркам окажется бесконечно далеким, но не всякий европеец знаком с российским размахом.

Ожидался Ромэн только в воскресенье ближе к вечеру, так что ключи можно было не сдавать и гулять без оглядки.

На выходе из кинотеатра трудно было понять, понравился ли новый Оноре или нет. Нет, оно все понятно, но нажим на определенные предпочтения (при всей моей толерантности и готовности внимать) показался преувеличенно напористым и даже напрасным.

Пятничное утро встретило пятничными размышлениями, ленивыми и медленно протекающими сквозь не проснувшийся мозг (он вдобавок порядком очумел от разницы во времени). Наверняка, вам тоже это знакомо, отпускное пробуждение в чужом мегаполисе отзывается томлением во всем теле: не надо на работу, вот он – день, простирается перед тобой – бескрайний, как еще не исхоженная, не начатая дорога. В комнате холод собачий. Как и всегда по ночам и по утрам в Париже. Отопление еще не дали. Ромэн заботливо укрыл ночью пуховым спальным мешком поверх тоненького одеяльца. И из приятного тепла выбираться совсем не хочется. Но солнце пробивается сквозь портьеру. Пытаясь не шуметь в душе и перебирая баночки с моющими средствами от Avene и La Roche-Posee на полке, вспомнил о новом фильме Кристофа Оноре «la Belle personne». В нашем прокате он пойдет как «Прекрасная смоковница». После душа, наскоро обсушившись ворсистым полотенцем и одевшись, выскользнул в коридор. Высокий длинноволосый блондин придержал дверь лифта, сумеречно поздоровавшись. У выхода из резиденции церемониально распрощались, пожелав друг другу хорошего дня. К одиннадцати – в маленький кинотеатр у вокзала Сен-Лазар. Да здравствует французская билетная система! Билеты на метро, купленные год назад, оказались действительными. Через 20 минут - на другом конце города, расхаживая взад-вперед по улице де ля Пепиньер и выясняя у дворника, как найти улицу Паскье. Которая спряталась практически за углом. Кинотеатр - буквально в двух шагах. До сеанса минут сорок. Выбираем лавочку посолнечней и поспокойней. За спиной разговор преклонного возраста мамы и половозрелой дочки. «Мама, ты живешь в прекрасном квартале, гулять бы тебе и гулять. Что ты, дочка, мне трудно с четвертого этажа без лифта спускаться, устаю я быстро. Но мама, не могу же я все время с тобой проводить, ты же понимаешь?! Да, понимаю». Грустно как-то.

По пути в Лувр пришлось подумать о хлебе насущном и забежать в супермаркет «Франпри» на авеню Жана Жорэса. Там мои вкусы прошли поверку на устойчивость и верность: выбор, как и прежде, пал на темный шоколад с цельным миндалем. Из новых продуктов заинтересовала линия нектаров: груша-персик, грепфрут-мандарин-апельсин-лимон, слива-яблоко. На будущее для себя решил перепробовать все, но пока остановился на груше. Подыгрывая клише, купил круассан в булочной, где хлеб всегда отличался свежестью и подавали его с пылу с жару. Горячий круассан приятно обжигал небо. На перекрестке бульвара де ля Шапель и авеню Жана Жорэса весело трезвонили велосипедисты, провожая неуклюжего, нерасторопного пешехода. Потом ему вслед гудели машины, а он настойчиво переходил на красный. Я, между тем, уже бежал по улице Лафайет мимо хостела Peace & Love (там в кафе, в цокольном этаже, вечно собирается та-а-кая компашка, тебя все норовят зазвать вовнутрь), но нет, только вперед – навстречу солнцу и Восточному вокзалу. А солнце слепило глаза нещадно. Дойдя до середины Лафайет, там, где на левой стороне располагается магазинчик необыкновенной красоты канцелярских товаров, пришлось устроить перевал, чтобы выпростаться из шерстяного свитера. На авеню Опера стало совсем жарко, и, критически оглядев себя, я с сожалением отметил, что снять уже в общем-то нечего – без ущерба для приличия. Очередь в Лувр в обеденный четверг поражает величиной и пестротой, где-то сбоку дамочка отчитывает своего кавалера по-русски: «Ну что мы в этом пыльном дворце не видали?! Хочу на Фобур Сент-Оноре». Он, видимо, силой ее тащил просвещаться. Охранники осмотрели мою сумку, где был полный набор того, что нельзя проносить в наши московские музеи: распакованный уже шоколад, нектар, приличных размеров фотоаппарат, и дальше по мелочам. Ничего, пустили. Я торопливо улепетывал от толпы в сторону верхних уровней, в поисках фламандской живописи. Живопись отыскалась довольно быстро (дело в том, что терпеть не могу глядеть в справочники и карты, поэтому стараюсь прислушиваться к интуиции; трудно приходится, когда ей лень со мной вступать в дискуссии).

Итак, Ромэн не проявлялся. Еще один час был на исходе. Сидеть на лавочке порядком надоело. У дверей резиденции замаячила фигура, паренек вежливо придержал дверь, куда незамедлительно вкатился чемодан, а за ним и я. Услышав, в чем дело, охранник протянул мне записку; там неровный почерк вычертил примерно следующее: «Витали, добро пожаловать! Я уже жду тебя наверху, код лифта 1699, поднимайся в комнату 464». Комната 464 представляет собой такую же двухуровневую студию, в которой разместили меня год назад, только «моя» находится с другой стороны – через три комнаты по коридору и выходит окнами на парижскую консерваторию кинематографического искусства. Окна Ромэна выходят на канал Урк, особенно приятно глядеть на него вечером – фонари живописно отражаются в воде, хотя и с утра приятно наблюдать – за детьми, соревнующимися в гребле на байдарках. В дверь пришлось постучать несколько раз с нарастающей настойчивостью. Ромэн возился у плиты, что есть мочи горланя очередной театральный монолог под громкую, но медитативную музыку. «О, Витали, - вскричал он, - Наконец-то ты добрался до Парижа. Сколько лет, сколько зим!» Витали в несколько потрепанных чувствах полез за коньяком, видимо, больше из желания скорее его распить в качестве подручного антистрессового средства. Не обманулся. Ромэн умирал от своего любопытства: каким же должен быть армянский коньяк восьми лет отроду? Коньяк оказался мягким, но коварным. Зато проблем с французским не было вообще. Так мы и проболтали до 3-х ночи по местному парижскому времени. Подарки были разложены аккуратно по полочкам. Ромэн прыгал по комнате, как ребенок, с шоколадом, обещая, что обязательно угостит им своих друзей, потому что во Франции шоколада с корицей ему до сей поры найти так и не удалось. Еще его заинтриговал привезенный фильм 1968 года выпуска, с Мариной Нееловой и Олегом Далем, который я умудрился (ха, не без гордости замечу) отыскать в варианте с полным французским дубляжом, а выполнен дубляж гораздо лучше, чем прилагающиеся туда же французские субтитры. Прежде всего, я решил выяснить, сколько и чего я должен за проживание (потому что какие-то деньги все равно резиденты платят за приглашенных друзей), тут меня ждало первое приятное потрясение. Мой чистокровный француз говорит: «Ну, ты знаешь, там всего сорок евро, ты можешь об этом забыть и даже не думай возвращать». Кроме того, он приготовил заранее постельное белье, и даже заправил постель, в общем – я несколько опешил, но удивляться долго не стал, лег и быстро уснул. На следующее утро (утро четверга) поднявшись и приняв душ, в размышлениях, куда податься, я краем глаза наблюдал за скачками Ромэна по комнате, потому что он скачкообразно спустился со своего второго уровня, пропрыгал в душ, потом на кухню за чайником и наконец, завершив свой утренний туалет, предложил напоить меня русским чаем. Русский чай – это, оказывается, чай с бергамотом. Пришлось объяснить, что он с таким же успехом может быть и французским. Но чаю мы все-таки выпили, «русского с бергамотом», Ромэн снабдил меня подробным картографическим справочником по Парижу, а также культурным дайджестом «Affiche Spectacles», и мы разошлись, предварительно договорившись оставлять ключи в службе приема на вахте. Он пошел на работу в лицей к своим школьникам, потом у него должны были быть еще и театральные репетиции до полуночи, а я помчался по улице Лафайет мимо Оперы в сторону Лувра, меня манили его верхние этажи, обещавшие приятное безлюдье.